?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

папочка

Сегодня день рождения моего отца. Его не стало в августе, и теперь мне некого поздравлять 29 октября. Думаю, что эту дату (да-да, именно рождения, а не смерти – такова сила контраста между тем, что было, и тем, что есть) я могу назвать самой печальной в личном календаре...

Человек умирает трижды: два раза со своими родителями, чьи души (и метафизика здесь ни при чем, банальный психоанализ и неизбежный личный опыт говорят о том же) навсегда становятся частью твоей души. Причем эти две смерти страшнее собственной, потому что осознаются в полной мере. Как сказал Цицерон об одном умершем: «беда случилась с нами, а не с ним». Быть может мои воспоминания утешат кого-то, кто когда-либо терял близких, в этот черный год или в любой другой. Ведь такие раны не торопятся зажить.

Мой отец не был похож на кого-либо ни физически, ни духовно. Таким особым его сделала жизнь. По какой-то кошмарной сатанинской прихоти он стал объектом целенаправленной в своем постоянстве и слепой в своих проявлениях жестокости со стороны судьбы. И я еще долго буду задаваться вопросом «почему именно он?»



Он принадлежал к поколению, чье раннее детство пришлось на суровые годы второй мировой. Но причина его злоключений таилась в еще более отдаленном прошлом, а клубок последствий распутывался всю жизнь, вплоть до самой кончины. Кажется, он прошел все круги ада, отработав по полной программе естественное человеческое право на вечный покой…

Потеря родителей.

По материнской линии отец принадлежал к роду Ванькевичей. Его бабка умерла в эшелоне по дороге в сибирскую ссылку в конце 30-х, а его деда сослали в Казахстан, где тот и скончался. Семейное предание гласит, что в годы репрессий его мать, оставшись сиротой, переправила на простой пишущей машинке свою фамилию с ВанькОвич на ВанькЕвич.  Род Ваньковичей был очень известен (даже в современном Минске есть дом-музей Ваньковичей неподалеку от Дворца Республики), некоторые Ваньковичи состояли в родстве с Радзивиллами, поэтому носить такую фамилию было небезопасно. А так как семья бабушки происходила из Червеня, где, в общем, и жили Ваньковичи, то компетентные органы вполне могли бы вырубить под корень и ее. Первый сын Веры Ванькевич и ее мужа Степана Корчицкого, работавших в сельской школе Рогачевского района Гомельской области, умер младенцем, но потом  родилась Лена, старшая сестра отца, а в 1938 и мой отец, Александр Степанович. В 1941 году во время бандитского налёта партизан (в Гомельской области это было не в диковинку) пропал,  то есть, к гадалке не ходи,  был убит мой дед, директор местной школы и математик Степан Антонович. А домашнее хозяйство семьи было разграблено. Пропало все вплоть до документов и детской одежды.

Беды только начинались. Мерзлая картошка с соседнего поля как единственное средство выжить, игра в «морской бой» всей семьей, когда во время артобстрела снаряды разрывались во дворе деревенского дома, бег по колхозному полю вприсядку во время перекрестной стрельбы, – все это было. Было и другое: полевая кухня немецких солдат, кормивших деревенскую ребятню кашей и шоколадом, венгерские «курощупы», гонявшиеся по двору за петухами, власовцы и безвластие. 

Относительное затишье – послевоенные годы, которые отец вспоминал как лучшее время в жизни. Школа, 3 года армии, о которой еще пойдет речь, и преждевременная кончина матери от рака желудка. Его мать не дожила до 60-ти, надорвалась от непосильной ноши: сначала репрессированные родители, потом муж, потом голодные военные годы с двумя крохотными детьми на руках. Отцу было 23, когда он остался круглым сиротой.

Потеря ноги и здоровья.

Три года, проведенные в советской армии, отец вспоминал с удовольствием. Особенно последний год – работу в питерском штабе. Первые два года пришлись на Карелию с суровыми северными морозами. Там и случилась с отцом роковая вещь, определившая впоследствии его дальнейшую жизнь.  Солдат срочной службы, как это водится во всех тоталитарных режимах, использовали на строительных работах. Отец строил мост, находясь по пояс в ледяной воде. После таких работ здоровым остаться очень тяжело. Вот и у него через пару лет по возвращении на «гражданку» начал болеть большой палец левой ноги.  Преждевременная смерть мамы очень сильно впечатлила отца и раскрутила маховик болезни. А дальше – больше. Ногу стали хватать судороги. Из-за неумелого вмешательства врачей по ноге пошла гангрена и ее пришлось срочно отнимать. Почти целиком. Вот так в 30 лет он стал одноногим гипертоником (разумеется, подобные операции изменяют систему кровообращения и не проходят без последствий).

Потеря дочери.

Где-то год-другой спустя после смерти своей матери отец  вступил в первый брак. Его лучший друг, живший по соседству с семьей будущей жены (это был частный сектор послевоенного Минска), отговаривал отца от этой женитьбы. Но тот не послушал. О первой семье отца я знаю мало, о существовании сводной сестры вообще узнал незадолго до смерти папочки. Только о некоторых эпизодах мне рассказывали родственники отца. Среди них всего одна сцена семейной идиллии: отец застал свою жену с ухажёром и после этого, что не удивительно, произошел серьезный конфликт. Этот ухажер впоследствии и заменит отца во всех смыслах слова. То, что произошло после, отец , по словам моего кузена, называл в частных беседах «незаживающей раной» всей его жизни. Когда отец лежал в больнице и готовился к тяжелейшей операции, его жена, переговорив с врачами и узнав, что дела совсем плохи,  пришла в палату с документами на развод.  Именно тогда отец последний раз в жизни видел свою, тогда еще трехлетнюю дочь.

Ампутация ноги была тяжелой. Культя долго не заживала, и отец  полгода лежал по разным больницам. Выкарабкался. Заново учился ходить. Рассказывали, падал лицом на асфальт, поднимался и снова шел. Отвыкал от морфия, который ему постоянно кололи для обезболивания. По сути, стал невольным наркоманом. Во время ломок потреблял стакан водки. Так он и слез с морфия, при этом не став алкоголиком.  Потом он вернулся на работу (всю жизнь проработал на минском «Горизонте»: от мастера цеха до начальника бюро мощностей). Пытался навещать дочь, приходил с подарками на день рождения, звонил. Но дочь он так и не увидел, а унижения от ее матери переносить больше не мог. К тому же ему было обещано, что дочь никогда не узнает, кто ее настоящий отец. Поэтому он отчаялся и отказался от всяких попыток наладить общение с ребенком. Но очень переживал до конца жизни.

Последние пару лет я удивлялся его, человека внешне вовсе не сентиментального, странному пристрастию к ТВ-передаче «Жди меня!» Он смотрел ее постоянно, при этом временами, по воспоминаниям матери,  у него, 70-летнего старика, на глазах выступали слезы. Для меня, знавшего о своем отце далеко не все, это было загадкой. Но теперь я точно знаю, что это было…

Потеря жизни.

Эта последняя из всех потерь была, вероятнее всего, самой легкой для него.  Разрыв аорты, горловое кровотечение и смерть в течение буквально двух минут возле самых близких людей. Дома он пролежал две недели, хотя забей он тревогу раньше, мог бы лежать полгода-год. Всё боялся быть чьей-то обузой. Даже с датой смерти подгадал, чтобы нам нетрудно было ее запомнить (родился в 38 году, а умер 03.08). Когда я сопровождал его домой в машине скорой помощи, он пытался приподниматься и разглядывать улицы в высокие окна скорой, как будто понимая, что больше не увидит этого города. И мы проехали всю его жизнь. А он только комментировал: здесь я учился, здесь жил, здесь работал.

Вообще, смертельный диагноз был для него полной неожиданностью. Каждый месяц он исправно ходил в поликлинику и разговаривал с врачами. Следил за своим здоровьем, выписывал значения холестерина, гемоглобина итд. Терапевт вовремя не поставила диагноз, а хирург посоветовал натирать бедро, в которое отдавала боль. И он старательно натирал его два раза в день в течение полутора лет. А болело совсем другое. Никто его, инвалида второй группы, не отправил на маломальское обследование. Вместо этого он получил капельницы для ноги, усугубившие течение основной болезни.

Какой эпизод будет стоять перед моими глазами постоянно – так это свидание в реанимации. Нам сказали, что отсчет его жизни идет на часы. Мы с мамой хотели попрощаться. В реанимации он выглядел на 10 лет старше своего возраста, улыбался нам детской искренней улыбкой во весь рот. И только из правого глаза скатилась крупная предательская слеза. «Он всё знает», - сказали врачи… Я сказал ему на прощание «борись!». И он боролся за право умереть дома. А в реанимации он возвращался оттуда, откуда не возвращался никто,  дважды.

Уйти из жизни он готовился уже в 50. Он не думал, что проживет больше. Бесконечные операции под наркозом, уколы морфия, гипертония, – все это не могло не подорвать его силы в молодости. Спасался только радоновыми ваннами в Сочи и Юрмале. В своих кругах слыл неисправимым оптимистом, и это действительно парадокс для человека, разделяющего взгляды Шопенгауэра на кошмарность бытия. Он ценил каждый день, отпущенный ему небом. Радовался мелочам. Спуститься с крыльца в гололёд – это был целый праздник! Не обращал внимания на пустяки, вокруг которых вертится жизнь миллионов. Никогда не ходил с зонтом, даже в самый лютый ливень.  Всю жизнь придерживался режима дня, выполнял норму по чтению художественной и исторической литературы (50 страниц в день, пока работал, и 60 страниц, когда ушел на пенсию). Я однажды попробовал подсчитать, сколько страниц он прочитал за всю свою жизнь –  где-то полмиллиона! Отсюда целые фантасмагории, которые в полузабытьи он смотрел последнюю неделю жизни. «Фильм по моему сценарию взял бы Оскар» – отмечал он незадолго до смерти. Кстати о фильмах. Он прекрасно разбирался в кинематографе, режиссерах, киноактерах, киностудиях. Был настоящим синеманом. Человек-энциклопедия, в доинтернетовскую эпоху он свободно общался с любыми учеными, будь то технари, естественники или гуманитарии. Последний из могикан, или один из последних настоящих белорусских аристократов, до 17 лет он не знал русского языка, так как учился в белорусской школе. Но при этом уже в зрелом возрасте обладал абсолютной грамотностью, прекрасно владея обоими языками.

Но, видимо, главное не это. Если бы у меня была минута, чтобы рассказать об отце, или только одна строчка, чтобы написать о нем, я бы охарактеризовал его как человека не способного на подлость и предательство. 

Я не верю, что я его больше никогда не увижу. То, что возникло во вселенной однажды, обязательно возникнет еще раз, или когда-нибудь будет воссоздано искусственным путем. Поэтому уверен, что мы еще встретимся, через миллиарды лет, миллиарды миллиардов, или же там, где вовсе не будет времени.



Comments

latinista
Oct. 30th, 2012 10:28 am (UTC)
Спасибо... Он редко был таким веселым. Вечная неизбывная тоска во взгляде.
savitri_devi
Oct. 30th, 2012 08:05 pm (UTC)
Мои искренние соболезнования, Сергей... Сила его личности восхищает!
latinista
Oct. 31st, 2012 12:48 pm (UTC)
Спасибо. Это действительно был человек невиданной для нашего времени силы духа.

Profile

latinista
latinista

Latest Month

May 2016
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Page Summary

Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars